Вспоминая мимолетом!

Беркут взлетел, умирая

Posted in Вспоминая мимолетом!

Был начальником отряда Волковской экспедиции в 1963 году. И вот мне надо посмотреть, как там мои проходчики. Работают они в 10 км от нашего лагеря, живут в палатке.

Почему-то со мной увязалась Майка с 10-месячной Наташей. Пришлось их сажать в кабинку, а самому лезть в кузов. Замечу - с ружьём.
Еду, глазею по сторонам. Один раз мелькнул архар и тут же скрылся в скалах.

Потом вижу хищника: беркут сидит на скальном выступе. Не выдержал. Постучал аккуратно по кабине. Остановились. Прицеливаюсь со своей одностволки. Стреляю.
Птица взвивается в небо. В кабине дружно хохочут. Они не видят трагедии. Беркут почти вертикально взлетел очень высоко и… камнем падает позади машины. Я был горд попаданием. Но этот последний стремительный, крутой взлёт в небо и безвольное, мёртвое падение поразили меня. Стало стыдно: ни за что, ни про что угробил живую душу.
С обидой, перемешанной со злостью, хочу постучать в заднее стекло: показать птицу. И вижу... Рука шофёра вроде лапает оголённую коленку пассажирки. Второй рукой он крутит руль… Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… Однако едем дальше.

 

За штурвалом самолета

Posted in Вспоминая мимолетом!

Перехожу в золоторудную экспедицию.

Устраиваюсь к Борукаеву в палеогеграфию – направление нравится. Романтично!

К кадру №74

1964-1968 МЕТАНИЯ

За штурвалом самолёта! Сам!

Итак, осень 1964 года. Я вновь в Алма-Ате.

Где-то надо устраиваться: в кармане слишком мало денег. По тогдашним законам, желательно трудовой стаж не прерывать. Уже не помню. Но, кажется, перерыв при смене деятельности должен быть не больше месяца. Ещё лучше оформлять перевод. Как правило, на это все начальники охотно шли, понимая ситуацию человека и свою. Потому-то при поисках работы в трудовой книжке много записей о переводах из одного места на другое.

Вскоре случайно встретился, по-моему, с Медоевым. Значит, ходил в мой КазГМИ= горно-металлургический институт. Там начинал получать высшее образование. Альма-матер.           Что-то нормального, с хорошей зарплатой, мой собеседник не мог предложить или не знал. Зато вспомнил, что Борукаеву нужен помощник. Заниматься палеогеографией. Интерес к теме вспыхнул тут же. Попросил рекомендовать меня. Я уже не говорю, что учился на одном курсе с его дочкой Мариной ( кажется, её так звали), и не раз провожал её домой.

Помню наш разговор о прекрасном. На примере авторучки. Мне, объясняю приземлённо, всё равно, какой формы и цвета ручка – лишь бы писала. Марина возражает. Предпочитает, чтобы вещь, которой пользуешься, должна радовать всей своей конституцией. Важны и форма, и цвет, конструкция, наконец.

Мычу в ответ. Крыть нечем: она права. Но после кислого борща (см коммент №19в), мне как-то этот разговор чужд, точнее эстетически я ещё не дорос до подобной философии. После пары провожаний понял: хороший человечек. Но до ней мне далеко-далеко… Мы остались в добрых отношениях друг к другу. А я вчера-позавчера, работая над этим комментарием, поймал себя на прежней мысли, покупая незамысловатый замок для велосипеда – и такой сойдёт. Хотя, если зайти в другой, хорошо знакомый мне магазин, там выбор богаче, есть лучше и даже красивее. И до него идти было всего минут пять-семь. Натуру - не исправишь.

О Борукаеве.

Википедия приводит выписку из БСЭ – Большой Советской Энциклопедии. К ней у меня дома не подобраться, но я знаю о нижеследующей заметке:

Борукаев Рамазан Асланбекович.

Борукаев Рамазан Асланбекович [12(24).1.1899, с. Зильги, Северная Осетия, — 9.7.1967, Алма-Ата], советский геолог, академик АН Казахской ССР (1954). Член КПСС с 1931. В 1931 окончил Ленинградский горный институт. С 1938 работал в учреждениях казахского филиала АН СССР; с 1954 академик-секретарь Отделения минеральных ресурсов и член Президиума АН Казахской ССР. Основные труды по вопросам региональной геологии — стратиграфии, тектонике, вулканизму и составлению металлогенических карт. Ленинская премия (1958). Награжден орденом Красной Звезды и медалью.

Вот у такого человека я стал работать (см фото № 74). Числился инженером. Фактически работал на самого академика. Писал заданные им его статьи, платил партийные членские взносы, носил чемоданы при наших совместных командировках в Москву, Ленинград. Входил, при необходимости, в его кабинет с задней двери в любое время при любых ситуациях там. Конечно, не злоупотреблял доверием.

Правда, однажды мы с ним были на приёме у знаменитого академика СССР. Забыл его фамилию. Тот руководил научно-исследовательскими исследованиями страны на луне, участвовал вообще в разработке космических работ, и, конечно, много внимания уделял геологии. Вот тут я и выскочил с палеогеографическими картами докембрия пред ним. Вместо того, чтобы дать возможность моему Р.А. пояснить им разработанные документы, я сам стал объяснять где, что и как, поскольку чертил-то я их, беспрестанно консультируясь с шефом. Мне и в голову не пришло, что я «опускаю» его, выскакивая вперёд с ответами на вопросы хозяина кабинета. Отвечал со знанием дела. Но мне надо было в этой обстановке молчать, а шефу говорить. Он выразил потом явное неудовольствие моим неучтивым поведением.

Другой раз мы с ним зашли пообедать в ресторан, по-моему, «Пекин», рядом с метро «Маяковская» и московской гостиницей Академии Наук. (Кажется, «Парус» называлась, или что-то в этом роде.) А был четверг- «рыбный день».

Поясню. В СССР нехватка мяса чувствовалась уже в 60х годах. Потому в столовых, ресторанах в этот день недели в стране практиковали мясные блюда заменять рыбными. Благо, тогда рыба стоила, не в пример сегодняшнему дню (27.10.2014), просто копейки, как белая, так и красная.

Так вот, официант разложил перед нами на белоснежной скатерти по десятку разнообразных вилочек, ножичков, ложечек.

Я заволновался, как быть. Ни одно «орудие» мне не было знакомо. Тем более, я даже не догадывался, как ими пользоваться. Короче. Решительно встал и заявил академику: не хочу кушать. Он удивился. Но ничего не сказал. Я ушел в гостиницу и, наверное, отделался чаем. Не помню. С тех пор мои знания в упомянутой области не расширились.

У академика возможности большие. Он меня как-то летом 65 года даже на геологический маршрут выбрасывал самолётом. Я должен был найти подтверждение его мысли, что в данной местности распространены породы кембрия, но никак не силурского, или, тем более, девонского возраста. Никакой фауны я, по-моему, не нашёл и вопрос для шефа остался открытым.

О самолёте.

Это был четырёхместный ЯК-12. Для лётчика и трёх пассажиров. Первый раз я на нём полетел на тот маршрут. А затем мы с лётчиком Олегом (фамилию вспомнил, прочитав об его гибели где-то в Средней Азии, и теперь вот снова забыл,) делали перелёт из Алма-Аты через Караганду на южный Урал. Поднимаясь в воздух с аэродрома Караганды, нас здорово мотануло над взлётной полосой. Лётчик чертыхался. Но я так и не понял, когда мы чуток подломали крюк в хвосте самолёта, заменявший у него заднее колесо: тогда или вечером.

Летели над Казахстаном, и над Россией южнее Кургана. Смеркалось. Олег смеётся:

- Слушай, под нами моя деревня, сядем?!

В его вопросе уже готов ответ. Соглашаюсь. Садимся между огородами на грунтовую дорожку. Там между оградами широкая полоса луга. Проехали не более ста метров, остановились. К нам уже бегут отовсюду люди. Увидев Олега, хохочат:

- Земляк с неба свалился! Здорово, Олег! Как ты сюда попал?

Ребятишки допытываются у меня:

- Вы тоже лётчик? А откуда вы летите? Вы ночевать будете?

Вопросов тьма Олегу и, попутно, мне. Мой пилот смеётся со всеми, но уже деловито просит нужных людей организовать ночную охрану самолёта. Нас ведут в его дом. Там уже организуют стол. Пить лётчику нельзя: завтра полёт. Нагрузку перекладывают на меня: самогоном опиться можно. Всё хорошо, что хорошо кончается. Не очень трезвый, я, наконец, укладываюсь спать в этой же комнате. Олег где-то устроился на привычном своём месте, позже говорил мне, избегая деталей…

Утром встали рано. Ещё шести не было. Пока разогрел, подготовил машину к полёту время ушло. Погода хорошая. Тронулись. При взлёте, нас немного дёрнуло. Олег поморщился:

- Опять костыль, наверное…

Летим в Актюбинск за Борукаевым. Строчу письмо домой. Упоминаю этот костыль. Мол, как садится будем, неизвестно. Но всё обошлось. Академик нас ждал. Олег ещё заправился на аэродроме. Теперь наша цель – институтский отряд в Мугоджарах. До него 150 км по воздуху и 300 км по дороге. Летел шеф. Мне досталась дорога.

Наконец дюжина палаток. Там радуются свежим газетам. Ну, и, конечно, много профессиональных разговоров. У палаток отряда вижу кремни, каменные ножи, наконечники стрел и другие археологические находки. Академик решил переночевать в отряде.

 

Забыл – почитал письмо жене – оказывается, виделся – сюда приезжал на мотоцикле Аким Никулин ко мне в гости. Не виделись семь лет! Это его порезали хулиганы – врачам пришлось вырезать у него селезёнку. Выше я писал о нём, но назвал его Акимовым при описании комсомольских пятёрок

К вечеру купаюсь в плёсе, возле которой расположился отряд. Предлагаю искупаться Рамазану Асланбековичу. Он долго отнекивается. Убеждаю его, что вода очень тёплая. Для меня. Забыв, сколько ему лет и не зная подробностей состояния его здоровья. Он сдался, залез по пояс в воду, умылся, постоял и вылез. И – всё. Вроде бы всё. Через два месяца у него вырезали два больших камня. А ещё через год он ушёл. Так и считаю: в этом есть и моя вина.

На другой день, перед отлётом мне подарили наконечник стрелы и каменное лезвие-скребок, необходимый для выделки шкур. А мы перебазируемся в другой отряд, ближе к востоку.

Подробности стёрлись. Перед глазами картинки: с земли наблюдаю взлёт ЯК-12. Вокруг валуны до метра в диаметре и больше. О мелкоте уже нет речи – её полно. Нет, парень ловко выбрал короткую прямую и моментально взлетел. Бесстрашный человек. А ведь мы сюда приземлились, страшно подумать, где и на что мы садились.

Потом нас Борукаев попросил поискать алма-атинский отряд среди степи, по пути на заправку. Летим вдвоём. Олег за штурвалом, я рядом. Под нами 1500 метров. Вдруг он берёт мою руку и кладёт её на свой штурвал: порули! Я машинально руку отдёрнул. Он смеётся:  - Да, ты не бойся, я же страхую и беспокоюсь больше тебя…

Стал рулить – получается. Всё же волнуюсь. Но нравится. Однако уже показался какой-то степной аэродром. Он сажает самолёт, заправляемся и сразу же обратно. Поднялись обратно на 1,5 километра. Я напоминаю Олегу – надо искать наш отряд, смотреть

Автомашины с алма-атинскими номерами на бортах. Олег приподнимается и предлагает по-деловому так:

- Вот садись сам и ищи…

Боюсь, но очень хочется. Поменялись местами, я уже знаю как поднимать вверх, как вниз опускать самолёт. Пока менялись местами и делал первые пробы руководства, глянул на высоту – полкилометра потеряли! И незаметно за суетой. Ну, в общем, сел. Сижу. Начинаю осваиваться. Олег подсказывает – держи горизонт и высоту. Держу, слежу. Душа моя ликует. Я лечу! Сам! А, действительно, Олег через некоторое время позволил мне полностью руководить самолётом. Внизу показались палатки. Высматриваю машину. Тут их две сбоку от палаток. Говорю:

- Надо бы номера посмотреть…

- Так, спускайся потихоньку, с разворотом…

Спускаюсь плавно, рад до небес – получается! Номера видны, но буквы не разборчивы, сливаются, надо ещё ниже. Аккуратно, тут я боюсь, уж больно низко. Олежек контролирует штурвал. Всё же приспустился, вижу уже первую букву - не «А» . Значит, не алма-атинские. Поднимаюсь вверх, держу маршрутные градусы. Прошло, наверное, минут 10-15, как я веду самолёт. Набрал уже те самые 1500 метров. Тут Олег уже сам садится на своё место, я – на пассажирское.

- Пора и честь знать, хватит на дармовщину учиться. Попробовал? Теперь на всю жизнь запомнишь, как летал.

И верно. Стало понятно чувство полёта, парения в воздухе, прелесть высоты, желание покачать крыльями, как руками. И простор! Простор! Один – птицей! Словами не получается описание того наслаждения. Это гораздо глубже, где-то на подсознании таится чувство удовлетворения. Оно похоже на полёты во сне. Но только похожи. Во сне ты просто летишь, а наяву надо самому руководить своим полётом. И в этом его наслаждение.

Ну, а по работе было интересно воображать весь земной шар и где какие океаны его покрывают. И когда?! 500 млн лет назад! И даже раньше, эдак на миллиардик годков. Данных тогда было не так много, но карты-схемы получались.

Бывало и лентяйничал. В одном из столов в своём кабинете я обнаружил «Новый мир» с «Одним днём Ивана Денисовича». Так всю солженицынскую вещь проглотил там же, за столом. Конечно не за один раз. А запирался и часа два-три впивался в журнал. Дружок Тургай Рахимбаев горько замечал: «Такое время теряешь!»

Должен сказать, время я не очень ценил, надо – и ночью работал, можно- и проволыню. О зарплате и говорить нечего. Младшему инженеру 100 рублей платили. Только в 66-ом году   перевели на ставку старшего инженера (появилась: кто-то умер или уволился), аж на 120 рублей. Для сравнения: партийные взносы шефа начислялись с 1050 рублей за месяц.

О Ефремове.

К этому времени я с соседями палеонтологами подружился. Они по-доброму  отзывались  об Иване Антоновиче Ефремове. Знаменитый писатель-фантаст некогда работал в одном кабинете с ними. Рассказы я читал с увлечением и фабулу многих помнил. Уже на Чукотке доклад делал о нём на читательской конференции.

Вот что писал в дневнике в 2008 21 апреля:

Сегодня день рождения Ивана Антоновича Ефремова. Ежегодно намечаю в этот год съездить в Комарово к его могиле, где некогда мы с дочкой Таней были, и вот прошло мнооогооо лет – я не еду. А сегодня, оказывается, сейчас внимательно посмотрел и устыдился, – 100 лет!!!!!!!!!!!!!!!! Я почему-то чувствую себя виноватым перед ним… Давно его уважаю…, работал с людьми, которые с ним в одном кабинете (напротив моего кабинета) бок о бок работали…в 1969 году и позже целыми страницами посылал письма с цитатами из его «Час быка». не случайно мне на Чукотку пришло письмо от комиссии по его наследству, нет ли чего-нибудь из ефремовского наследия у меня… А секретарь райкома партии отказала мне в подписке на его собрание сочинений… сволочи…Замечу сегодня: «быка» в то издание не включили.

Вернусь к теме.

Соседи мне подсказывают: вот фораминиферами некому заниматься, планируйте тему.

Я - к шефу. Надо бы, говорю, о теме для меня подумать.

- Нет, дорогой Николай, надо ещё годика два-три поработать. Сейчас ты мне самому нужен…

Пришлось серьёзно поволноваться о своём будущем. Тем более, я снова был уже не один: новая жена, двое её детей, позднее усыновлённых, да плюс свои родные. Которым тоже надо было как-то помогать. Обстоятельства заставляли взвесить все «за» и «против».

1966 год. 32 года+3года рабства+ борьба за кандидатство 4года. В лучшем случае… Лишь к 40 годам, став (ежели?!) кандидатом наук, получается, заживу более-менее нормально. По крайней мере, финансово. Пол-жизни пройдёт, а, скорее всего, даже больше… Не густо.

Как разволновался Рамазан Асланбекович, когда его предупредил, что вынужден уходить. На копейки же живу, говорю. В кармане рубль. Думаешь, хлеба купить или цветы домой любимой жене принести… Он в ответ только сослался на тарифную сетку и замолчал. В раздумье охватил ладонями скулы, закрыл глаза и стал немного раскачиваться… Чего никогда за ним не наблюдал. Я его ударил прямо в душу. Ведь, мол, так доверял мне. Настолько был уверен, что не предам. И – на, тебе! Уходит… Негодяй... (Это уже я добавляю.)    Но подписал перевод с лёгким сердцем, мол. Давай действуй, успеха тебе, даже улыбнулся. Было очень неудобно покидать его кабинет. Будто нагадил. Хотя так и есть.

Через год он умер. Соседи, по этому поводу, выразили мне сожаление: жаль, дескать, теперь той темой занимается Ваша преемница… А я в этом уходе где-то виню и себя…Почти убеждён в этом.

 

 

 

 

Музыка в душе

Posted in Вспоминая мимолетом!

* * *Татьяна Надальяк

Вхожу в автобус. У окна свободны два места, друг против друга. Садимся, - я и белокурая девушка лет 20-ти, - какое счастье, что это она, нежное создание, благоухающее фиалками. Терпеть не могу эти "встречные" места, тут случаются такие экземпляры, хоть иди пешком: зловонные, по чью душу так и просится Мойдодыр, а ему на подмогу кто-то ещё, кто бы отважился выстирать дижинсы, с рождения не знавшие воды.

И я, и девушка достаем из сумок книги и углубляемся в чтение. Но долго читать в вечернем полумраке автобуса мне не удаётся - Мартин Зузак отправляется назад, в сумку. Юные глаза зорче, моя визави продолжает читать, и теперь я вижу, что в её руках не книга, а ноты. "Пианистка!", - подумала я, не увидев рядом футляра с каким-то переносным инструментом. С обложки партитуры перевожу взгляд на девичье лицо и не могу оторвать от него глаз: на нём "играет" музыка! Вдохновенный взгляд скользит вдоль нотного стана, и, как губка влагу, вбирает с него звуки. Их мелодия заставляет шевелиться тонкие брови, бликами отражается в глазах и неслышно слетает с губ. Узкая кисть руки совершает ритмические движения, но вдруг замирает, девушка прикрывает глаза. Минута, другая, - и рука оживает, двигаясь не очень уверенно, подбирая иную траекторию и ритм. Но вот оно - то, что нужно! Просияв счастливой улыбкой, девушка вновь побежала глазами по нотам и в полный голос запела песню своей души, при рождении которой я присутствовала. Спохватившись, композитор умолкла и смущенно отвернулась к окну. Но мелодия уже жила и настойчиво рвалась из её губ - навстречу жизни.

 

Николай Николаевич Бобров 7-30 утра… вечер провёл в первом ряду, возле первой скрипки в зале Дворянского собрания! (Ныне Большой зал филармонии)

- Трудно передать уже, даже вчерне, то самозабвение, которое воспринимается сейчас как светлый праздник-очищение души.

В программке же значилось буднично:

«Седьмица пятая Великого поста,

Софья Губайдулина

«Две тропы (посвящение Марии и Марфе)» для двух альтов и оркестра.» «Всадник на белом коне» для оркестра.

«Аллилуйя» для хора, оркестра, органа, солиста-дисканта и световых проекторов.

ЭСТОНСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ СИМФОНИЧЕСКИЙ ОРКЕСТР. Дирижёр – Андрес Мустонен (Эстония)».

А на деле концерт пронзил меня уникальным духовным драматизмом. Я не могу найти нужного слова. Дирижёр летал. Хотя летал – мало сказать. Он взлетал. Он взвивался. Тело его парило. А глаза, лицо молили – тише, тише, давайте, давай, давайте. Головой кивал: так, так-так, ради бога, тише… Пальцы его мелко дрожат: пианиссимо, пианиссимо, тише, тииишееее … пауза…безмолвие в зале…Вдруг его взрывает УДАР барабана! ЕЩЕ УДАР…. ЕЩЁ УДАР!!!! Та тататататаатата. Та. Та.. та..татата…. тттттшштттше…

Мучение наших душ? Нет! это праздник очищения души.

Вот солистки! Одна - Марфа- на низких нотах = наверное, Марфа. Другая на высоких – Мария. То в тон, то чуточку намеренно в разноголосицу. Одна начинает, вторая вторит.

Одну музыка ломает – та вся дрожит, корчится от боли, от страсти передать смычком внутреннюю трагедию своего сердца, Страдание души… (У неё даже однажды упал «подщечник=подпорка» для скрипки, между щекой и подбородком. Но она продолжала без него вздёргиваться со смычком, только на полсекунды проследив, куда же отлетела нужная штучка)

Вторая = Мария мучается внутренне, она стоит вроде бы спокойно, но когда её альт вступает в общий хор инструментов, вторит мученице, её крик души пронзает зал, у слушателей замирает сердце от столь высоких страдальческих нот, а звук обессиливается, руки-ноги у всех дрожат от волнения… Я слышу даже шорох смычка, он ещё извлекает совсем обессиленный, едва различимый писк уходящей в иное пространство души. И ты не можешь дышать, ни двигаться, ни жить… тишина… тишшшинаа …

Господи, как мучился зал. Он был переполнен! Его аплодисменты грохотали! Их нельзя было назвать счастливой овацией – это было благодарение исполнителям и авторам такого волшебства – композитору, дирижёру, солистам, музыкантам… Благодарение в необыкновенной единой молитве сотен слившихся душ....

14-25 (31.03.) Забыл как-то отметить второе отделение творческого вечера Губайдуллиной (так в одной из программок обозначалась эта дата концерта). Его содержание - практически в одном слове: АЛЛИЛУЯ.

В течение 20 или 30 минут, не знаю, может быть, дольше, = ВРЕМЯ НЕ ИМЕЛО ЗНАЧЕНИЯ ДЛЯ МЕНЯ В те секунды,- славили и молили Творца о пощаде в разных вариациях, с различной инструментовкой орган (звуки которого я не различал в общей массе мелодий), огромный симфонический оркестр и хор. От меццо-сопрано, баса до дисканта двух крохотных мальчиков с огромными папками нот в махоньких ручонках, певших над оркестром с балконного проёма (эти места в терминологии кассы называются хорами).

Тут я отвлекался, слушая и, одновременно, направляя сотовый телефон на дирижера, далёких головок хористов, близких скрипачей, длинный ряд крутобоких виолончелей, нависших над зрителями. Напрасно: и полностью не отдался музыке - в глубокое её погружение, и в телефоне – только мгновение = барьер сцены, ракурс, с какого начинал съёмку. Пусто! Не работай видеофункциями, не зная их особенностей.

Помню только мурашки по телу, рукам, когда мучительные звуки струнных, высокие ноты духовых выскрёбывали изнутри единственные слова: ПРОСТИ, ГОСПОДИ! АЛЛИЛУИЯ!

22-34.(29.03) Потом были цветы, цветы, цветы. Улыбки, объятия, рукопожатия, фотокамеры, объективы телекамер. Грустная радость после тяжелейшего исполнения уже раскованных солисток с букетами роз. Смущенные столь огромным вниманием аккуратненькие крохотули-дисканты. Поцелуи благодарного помолодевшего 81–летнего композитора и ещё не остывшего от работы дирижёра с взлетающим фраком, тоже переполненного счастьем успешного исполнения.

 

Татьяна Надальяк: "Ой, Николай Николаевич, дорогой, стоило писать мои байки хотя бы ради того, чтобы получить такое замечательное эссе от вас! Ах, как жаль, что не удалось пообщаться с вами, когда это было возможно! Слава Богу, что есть интернет, который даёт возможность "нюхать розы через стекло". Спасибо вам сердечное!!!"

 

Мифта

Posted in Вспоминая мимолетом!

1971-1987 гг-       Мифта и головы его друзей

С Альбертом Мифтахутдиновым мы познакомились в конце моей первой чукотской зимы – в апреле 1970 года. Пролётом из Магадана вместе с фотокорреспондентом Василием Шумковым оказались на несколько часов в Билибино. Естественно, очутились в крохотульке-комнатке собкора «Советской Чукотки». Не удивительно, Мифтахутдинов пару лет назад имел самое прямое отношение к окружной газете: корпел над ней в качестве ответственного секретаря. А еще раньше успел поработать её собственным корреспондентом по Восточной Чукотке.

Уже подзабыл, о чем мы говорили, да и гостили ребята недолго. Зато, после их отлёта на какие-то острова Ледовитого океана, я закономерно наслаждался прочтением магаданской книжицы Мифтахутдинова «Головы моих друзей». В ней замечательно просто, но с романтикой между строк, рассказывалось о рядовых людях Чукотки – оленеводах, промысловиках, охотниках. Это был другой мир, с которым почти сроднился автор, мне же в то время совершенно неизвестный. Хотя я давным-давно прочитал «Чукотку» Рытхэу. Так, именно, благодаря Мифтахутдинову, я преисполнился уважением и любовью к настоящим северянам, желанием познакомиться с ними поближе.

Второй раз наши пути пересеклись уже в Эгвекиноте, примерно через год. Альберт на тот момент работал собкором «Магаданской правды» по Провиденскому району, а я в своей прежней должности, но уже в Иультинском районе. Мы долго сидели у его друга и моего доброго товарища Анатолия Пчёлкина, уже известного тогда поэта. Друзей печалило безалаберное, а порой и просто варварское, отношение «понаехавших тут» к местным обычаям, состоянию тундры, животному миру.

Особенно возмущались бреющими полётами вертолётов над лежбищами моржей на острове Врангеля. Пилоты беззлобно тешились, наблюдая, как безмятежно отдыхавшие огромные звери, от грохота винтокрылых машин, гуртом бросались в воду... Давя слабых животных и беспомощных малышей. Вспоминали и браконьерские случаи отстрела белых медведей...

На прощание мы договорились с Альбертом о совместной поездке в Провидения. Так мы попали на борт теплохода «Серго Орджоникидзе», тогда ежегодно курсировавшего вдоль тихоокеанского побережья от Владивостока до Провидения. Кстати, недавно в чьих-то мемуарах прочитал о жутких, издевательских перевозках в его трюмах узников Гулага. Слава богу, мы ехали свободными и веселыми.

В обществе энергичного первого помощника капитана, за интересными беседами, никто не заметил, как завершился рейс Эгвекинот-Провидения. Но для меня сие морское путешествие явилось тяжким испытанием. Вымотанный качкой, я уснул мертвецким сном, когда судно причаливало к провиденскому пирсу. Очнувшись, увидел записку Альберта, с приглашением прибыть в гости и тут же набросанными кроками маршрута к его дому.

Из крохотной мифтахутдиновской комнатки, украшенной элементами морской и чукотской тематики, открывался прекрасный вид на бухту Провидения. Расставаясь , Альберт вручил мне только что отпечатанные листочки:

- Вот мой новый опус, обещал вашему редактору, передашь.

И доверительно вздохнул, словно отмучился:                                                                                                                                              -   Это хороший рассказ, Коля...

Так, «Советская Чукотка» первой опубликовала один из лучших рассказов Мифтахутдинова - «Крылья Экзюпери». И первая копия его осталась у меня. Благоговейно храню её по сей день. (Но, убей меня бог, не помню, куда сунул папку «Чужие бумаги». А в ней и стихи Пчёлкина, и многие другие подобные ценности. Где-то среди архивных завалов, накопленных за многие годы. Знаю, что цела, уверен. Но где?!.)

…Уже в декабрьские дни 1972 года Альберт в очередной раз появился в Иультинском районе. На этот раз с личным интересом!

Воспользовавшись приездом писателя в Эгвекинот, Валентина Воробьёва - директор районной библиотеки оперативно организовала читательскую конференцию. А тот взял и увёл у неё из-под носа молодую сотрудницу, тоже Валентину. За ней Альберт и приезжал. Помолвку с его будущей женой отметили в моей эгвекинотской квартире. А вскоре здесь же большой и веселой компанией встречали новогодним салютом 1972 год (см кадр № 115.)

Особенно запомнилась наша отпускная встреча в Крыму. Дело было осенью 1977 года. Недельное пребывание на пляжах Батуми успело надоесть. Захотелось посмотреть на черноморское побережье уже с палубы теплохода. На борту вдруг вспомнил, что Анатолий Пчелкин собирался поблизости отдохнуть на писательской базе Коктебеля, и решил его навестить. Сказано – сделано. К вечеру четвертого октября я уже листал у администратора гостевую книгу в поисках нужной фамилии. Пчёлкина не нашел (оказалось, он уже уехал), зато, к своему удивлению, увидел фамилию – Мифтахутдинов. Он проводил здесь отпуск вместе с семьей.

После радостной встречи Альберт повёл меня к домику Волошина, овеянному цветаевскими воспоминаниями. Смеркалось, намечался дождь, и, к сожалению, достопримечательность по техническим причинам была закрыта. Тогда мы отправились ужинать в ближайшую «стекляшку» - кафе. Благо, оно еще не закрылось. Взяв какие-то салатики и бутылочку сухого вина, сели в углу безлюдного зала. Скрытые от посторонних глаз стойкой буфета, за тихой беседой долго вечеряли.

Кажется, в тот раз он рассказывал, как сумел отстоять в магаданской конторе Союза журналистов СССР мою кандидатуру при приёме в члены этого самого союза. Незаметно наши тарелочки опустели и я направился к открытой витрине. За ней никого не оказалось, лишь доносились приглушенные разговоры из административных закоулков. Пришлось выбирать блюда самостоятельно, с мыслями, что расплачусь в конце ужина.

…Зал давно погрузился в вечерние сумерки, свет почему-то не включали. Собственно, нашей задушевной беседе он был и не нужен.

Когда собрались уходить, я направился в те самые закоулки, рассчитаться. Мое появление из темноты в освещенном дверном проёме всполошило сидевших с коньяком в махонькой комнатке. До этого громко говорившие люди враз замолкли, замерев с испуганными лицами.

- Как вы попали сюда?! – прохрипел один из опешивших.

- А мы давно сидим здесь. Надо рассчитаться, я брал ещё порции…

Оказывается, про нас забыли и заведение давно закрыто.

На другой день отправились гулять по опустевшему из-за осенней непогоды коктебельскому побережью. Алик был в хорошем настроении. Смеясь, он разбрасывал камешки, привезённые с Колымы, по черноморскому песку. Все шутил по поводу, как будут озадачены собиратели камней подобными находками.

Замечу, Мифтахутдинов сам был большим любителем камней. В его домашнюю минералогическую коллекцию входили экспонаты из самых разных уголков Колымы и Чукотки.

Мне кажется, особенно он любил посещать месторождения полудрагоценных камней вблизи побережья Ледовитого океана. Один из подобных образцов – кислого эффузива – Алик подарил мне, возвращаясь с Ратманова. Этот остров, самая восточная точка России и самая близкая к территории США. Отдавая подарок, он тогда горько усмехнулся:

- Понимаешь, пограничники в подзорную трубу показывали мне, как, на соседнем острове (Святого Дионисия, - нб)   американские солдаты азартно играют в волейбол с местными эскимосами. А с нашего острова, и даже с побережья (Восточной Чукотки – нб), всех аборигенов отселили, подальше от границы. Порвали родственные связи Аляски и Чукотки…

В Коктебеле, прощаясь, он улыбнулся по-дружески широко:

- Зачем тебе музей в Феодосии?! Айвазовский не уйдёт, а тебя ждут на Волге. Молодая женщина страдает, может быть…

Я внял совету и улетел в город на Волге...

Вскоре Альберт прислал мне авторский экземпляр очередного сборника своих рассказов. Он сейчас у меня в руках и называется «Время игры в эскимосский мяч», Магаданское книжное издательство 1978 год. На титуле автор написал: «Коле Боброву, герою этой книги на память. Дружески Альберт 13.V. Магадан».

В самом деле, мы с автором оказались прототипами сочинения. Хотя себя-то он, конечно, зашифровал. Мне же пришлось отдуваться перед коллегами по редакции за «пьяную» фабулу. Особенно хохотал народ по поводу этого самого рассказика после появления в центральной газете «Советская Россия» критической статьи «Сюжет как штопор».

Конечно, о рассказе «Случай в Коктебеле», как заинтересованная сторона, я судить объективно не могу. Тем более, в сюжете - и это знаменательно - упоминается страна Берингия, вскоре в честь которой была названа дорогая моему сердцу народная фотостудия в Эгвекиноте. И все же, лично мне рассказ нравится, как и вся проза Альберта Мифтахутдинова.

В своем кругу мы звали его просто – Мифта. Так названа подборка бумаг в моём архиве и папка фотофайлов из жизни этого душевного человека и замечательного писателя. К сожалению, не успевшего написать главного своего сочинения. Но, как уверяют знающие люди, он был близок к нему.

И еще. Чтобы понять насколько проникновенно Мифта относился к своему творчеству, приведу слова его жены Валентины:

- Как-то Алик часа три безвылазно работал в своей комнате. Вдруг появляется с перекошенным лицом и просит: «Дай что-нибудь, зуб очень ноет». Только потом поняла: он как раз описывал страдания своего героя от зубной боли…

 

Шедевры Евгения Плечева

Posted in Вспоминая мимолетом!


Автор шаржа и резьбы на китовом позвонке - художник божьей милостью, талантливый таксидермист Евгений Евгеньевич Плечев.
НЕ В МОСКВЕ, У СЕБЯ, В МАГАДАНЕ ИЩИТЕ
Байка.
Уж не помню, как она ко мне попала. Магаданский музей просит Москву прислать с «материка» хорошего таксидермиста. Центр возмущается: так один из четырёх, лучших в Союзе, работает у вас там, в Магадане!
Конечно, я не подозревал грандиозности молодого человека, таскавшего в октябре 1971 года через сугробы какие-то вещи. Их было множество. Поневоле пришлось соседу помочь, как выяснилось, только что прилетевшему с острова Врангеля.Он и его жена, оказывается, расположились рядышком, во втором подъезде.
Громко сказано. Наша, заурядная, двухэтажка вмещала 8 двушек-крохотулек. В каждой из них жили по две семьи независимо от состава последних. При чем это было, по прежним временам, престижные жилье. В октябре 1971 года ещё немало народа ютилось в комнатёнках бараков -«сорокаведёрников», каковыми они слыли среди жителей Эгвекинота.
А наш дом назывался «учительским», считай, для интеллигентов. Рядом располагались большая школа со спортзалом и чуть ли не впритык к дому школьная чудо-тепличка. (в 24 км от Полярного круга!) Но не о них речь. Я лишь подчёркиваю избранность, по местным масштабам, вселявшихся.
В их комнате не помню мебели. Может, стол и кровать были. Перед моими глазами до сих пор на полу громоздятся китовые позвонки, длиннющие усы серого кита, желтизной отливают моржовые клыки, судя по патине, пролежавшие в прибрежном песку заполярного острова десятки лет. Глаз радовали, словно живые, чучел горностая, блестящие ворсом шкуры нерпы. В ящиках виднелся разнообразный инструмент мастера.

Через несколько дней я уже видел кое-что из этих инструментов в действии. За один из последующих вечеров Женя вытесал на большом китовом позвонке (привезённом с острова Врангеля!) удивительную физиономию северного человека. Закончив скульптуру, он преподнёс её нам с женой. Но на ночь оставил её у себя, покрыв изделие каким-то раствором, придавшем работе оттенок древности.

Без ложного стыда скажу, она оказалась шедевром, сделанным по настроению мастера, счастливого от своего успешного перелёта, которого ожидал средь Ледовитого океана несколько месяцев.
Кстати, тогда Женя только осваивал резьбу на позвонках. Впоследствии он подарил нескольким своим друзьям, уже в Магадане, аналогичные работы. Но они носили уже элементы штампа. Потом он занимался только с «деталями» китовых позвонков.
О чём ниже.
Его опыту вскоре последовала творческая молодёжь Эгвекинота, объединившаяся на базе местной школы искусств. Сейчас здесь живёт и трудится талантливый косторез Константин Добриев. Репродукции его работ, изящных и неожиданных по замыслу и материалу, можно найти в фейсбуке.
Давно, в письме Ольге Костоусовой я попытался раскрыть особенность его творчества. «Сложность его работ диалектична. Надо избежать натурализма при ограниченности пространства шкурой. И в то же время интерпретировать в тех, её тесных, рамках поэзию природы: страстность, хищность, грациозность, бег, стремительность и так далее, - качества, не поддающиеся математической оценке. У Плечева - будь то горностай или кабан, нерпа или тигр, - всегда живые, темпераментные, сильные звери. Самостоятельные особи.»
О творчестве Евгения Плечева знала вся художественная элита Магадана. У многих на память остались его работы. Он многое сделал для музея в национальном селе Лорино. Оставил добрый след своими работами где-то в музее на Магаданской трассе.
В его хабаровский период туристы из Японии искали специально резные работы Плечева. Они попадали и высоким руководителям нашей страны.
Талант Плечева-таксидермиста отлично подчёркивался фигурой свирепого уссурийского тигра в Хабаровском краевом музее. Услышанные там слова « Давай, посмотрим ещё раз это чучело!..» одновременно покоробили и обрадовали. У меня язык не повернётся назвать чучелом скульптуру этого тигра, выполненную Евгением Плечевым. Ею открывалась экспозиция музея. Она занимала центральное место перед входом в залы.
Не случайно городские власти Хабаровска выделили художнику с его мамой в центре города светлую трёхкомнатную квартиру . «Только работай»,- говорил ему первый секретарь Краевого Комитета КПСС.
В отпуск 1974 года я летел через Хабаровск и ночевал у Плечевых. Тогда он вместе со своей мамой Зинаидой Николаевной трудился над будущим подарком от имени Генерального Секретаря ЦК КПСС непосредственно президенту США Джеральду Форду, недавно сменившего после импичмента Никсона, приезд которого вначале ожидали во Владивостоке.
Высокому гостю предназначалась огромная шкура уссурийского тигра, подшитая золотой парчой (Примечание для своих. Грешен, две ночи спал я на этой шкуре, а после моего отъезда - Женя с далёкой моей родственницей, страстно желавшей отдаться на именно данном, простите, предмете).
Долгожданную золототканую ткань привезли только в день моего отъезда. Её, расстелив на полу, стала немедленно подшивать к шкуре Зинаида Николаевна, тоже большая рукодельница. А я с его приятелем тем временем прощались за бутылочкой красного вина. И пока мы доканчивали её, Женя успел одним, подчёркиваю, одним беспрерывным росчерком (чем он был страшно доволен) электрического резца, не отрываясь от кости, вырезать изумительную гравюру – портрет зверобоя - на межпозвоночном диске кита.

Я много фотографировал хабаровским вояжом. Однако не совсем свежим после прощания уезжал на вокзал. Бросив вещи в вагоне, побежал прощаться с провожающими. Вернувшись, обнаружил отсутствие своего любимого фотоаппарата «Киев-5». Пропала дорогая мне вещь, столько раз меня выручавшая, особенно в тундре весной 1974 года, и которую не выпускал из рук все отпускные дни… Так и не знаю, где это случилось. То ли сразу забыл в такси, что сомнительно, то ли небрежно (скорее всего) бросил его в вагоне и пошел прощаться с провожавшими.
Зуб кашалота с резьбой Плечева, упомянутый позвонок, врангелевский горностайчик, увы, уже потраченный молью, конечная часть серого китового уса - незаслуженные мною, прямо скажем, подарки ушедшего от нас художника. Ещё на память остался его дружеский шарж, ярко подчёркивающий моё ротозейство.

Банты
Банты
Портрет н...
Портрет н...
скреперис...
скреперис...
 над аэро...
над аэро...
Свежая по...
Свежая по...
Эттылен...
Эттылен...
Дегтярёв ...
Дегтярёв ...
Из окна п...
Из окна п...
Христофор...
Христофор...